Белое Движение

К. Перепеловский

     Статья эта была в виде доклада прочитана па 7-м Кадетском Съезде в Бужпвале в июле  1980 года. 
К. Перепеловский.
12 марта (все числа по новому стилю) 1917 года в Петрограде, после четырехдневных беспорядков, переродившихся в революцию, несколько членов Государственной Думы, представлявших в ней революционные партии, наскоро созвали депутатов от воинских частей гарнизона, от рабочих фабрик и заводов и от населения столицы и создали таким упрощенным способом Совет рабочих и солдатских депутатов, сразу же, через посредство входивших в него представителей воинских частей, захвативший фактическую власть над гарнизоном Петрограда и его окрестностей.
Состав Совета был крайне разнороден, но главную массу его членов составляли 2 тысячи тыловых солдат и 800 рабочих, в большинстве своем совершенно неграмотных в политическом отношении. Поэтому центр тяжести всей работы, руководства и влияния перешел в Исполнительный комитет Совета, составленный почти исключительно из социалистических интеллигентских элементов. Самую уничтожающую критику Исполнительного комитета дал один из его членов В. Б. Станкевич, офицер (поручик) военного времени, политический клеврет Керенского, назначенный впоследствии комиссаром Северного фронта. Станкевич говорит между прочим: 
«Поражающей чертой в личном составе комитета является значительное количество инородческого элемента. Евреи, грузины, латыши, поляки, литовцы были представлены совершенно несоразмерно их численности, и в Петрограде, и в стране».

По этому же поводу генерал Деникин замечает в своих «Очерках русской смуты»:
«Такое исключительное преобладание инородческого элемента, чуждого русской национальной идее, не могло, конечно, не повлиять на все направление деятельности Совета в духе гибельном для русской государственности».

Так был создан положивший начало так называемому двоевластию: параллельный с Временным правительством, образованным тремя днями позже, орган неофициальной, но более сильной власти, явно тяготевшей к большевизму и пораженчеству и опиравшийся на 160- тысячный гарнизон столицы и на 400 тысяч рабочего населения.

Сразу же после своего сформирования Временное правительство, составленное из представителей либеральной интеллигенции, оказалось в плену у мятежного гарнизона Петрограда, одержавшего легкую победу над малочисленными защитниками старого строя, руководимыми, вернее сказать — совсем не руководимыми, растерявшимися начальниками. Это свое подчинение правительство сейчас же само зафиксировало декларацией о неразоружении и невыводе из Петрограда, якобы для защиты революции, воинских частей, принимавших участие в мятеже.

С первых же своих шагов Временное правительство обнаружило полную свою зависимость от Совета, который путем постоянного давления заставлял правительство исполнять предъявляемые ему Советом требования, и которому оно не могло противопоставить ни силы, ни твердой воли к сопротивлению. В сотав правительства вошел, сначала как министр юстиции, а затем — военный и морской, представитель революционной демократии товарищ председателя Совета Керенский, типичный представитель левой интеллигенции, адвокат по профессии, человек с огромным самолюбием и болезненно тщеславный.
Для характеристики взаимоотношений, создавшихся между Советом и правительством, можно привести выдержку из письма военного министра Гучкова, одного из главных деятелей революции в марте, генералу Алексееву, датированного 22-м марта:
«Временное правительство не располагает никакой властью, и его распоряжения осуществляются лишь в тех размерах, как допускает Совет, который располагает важнейшими элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках. Можно смело сказать, что Временное правительство существует только пока это допускает Совет».

У лишенного поддержки Петроградского гарнизона Временного правительства была еще в те дни сила, на которую оно могло бы опереться, пока до нее не дошло еще разлагающее влияние Совета. Силой этой была Действующая армия.

В начале революции почти весь командный состав и вообще подавляющая часть офицерства Действующей армии, больше всего озабоченные предохранением армии от разложения, были на стороне Временного правительства, повиноваться которому призывал войска отрекшийся Император в своем последнем обращении к армии 21 марта. Приказывал подчиняться новому правительству через своих прямых начальников и Великий Князь Николай Николаевич, назначенный Государем перед своим отречением на пост Верховного Главнокомандующего.
Это признание Временного правительства законным преемником Верховной государственной власти было тем более понятно, что престиж старого режима был безвозвратно подорван в глазах большинства офицеров, так что почти никто из них не мог уже больше верить в возможность победного окончания войны без радикальных перемен в управлении государством, в то время как все заявления министров Временного правительства и лидеров либеральной интеллигенции, призванных к управлению страной, говорили о том, что целью совершившегося переворота является именно стремление обеспечить России возможность довести войну до победного конца.
Но продолжение войны до победы требовало уберечь армию от надвигавшегося развала, уже захватившего тыл, и поэтому за сохранение боеспособности армии началась борьба между командным составом, сопротивлявшимся последствиям разлагающего войска влияния Совета, с одной стороны, и социалистическими партиями с большевиками во главе, с другой, боровшимися за так называемую «демократизацию армии.

Началась эта борьба еще до образования Временного правительства. Чтобы предупредить и парализовать попытки Временного комитета Государственной Думы, предшественника Временного правительства, подчинить себе солдатские маcсы, Советом был издан «приказ № I» о немедленном проведении во всех воинских частях выборов в комитеты и о подчинении всех воинских частей в их политических выступлениях только Совету и своему выборному комитету. Все имеющееся в части вооружение должно было впредь находиться в распоряжении и под контролем ротных комитетов, и ни в коем случае, ые должно было выдаваться офицерам даже по их требованию. Приказ отменял также обязательное отдание чести вне службы и прежнее титулование офицеров.

Значение приказа № 1 было огромно. Он в корне подрывал всякий начальственный авторитет офицеров, передавая власть над солдатами в руки наиболее революционно настроенных солдат.
После образования Временного правительства и протеста его военного министра Гучкова против издания этого приказа, Советом был опубликован приказ № 2, разъяснявший, что оба приказа относятся только к войскам Петроградского военного округа. Но приказ № 1 уже успел получить широкое распространение, и к апрелю месяцу в Действующей армии и в тылу действовали почти повсюду самочинно возникшие комитеты, и военный министр, поставленный перед совершившимся фактом, не мог сделать ничего другого, как легализировать существование таких комитетов, с течением времени, под влиянием прогрессирующей деморализации армии, превратившихся в демагогические солдатские советы.
Характеризируя вкратце действительное назначение солдатских комитетов, приведем, забегая несколько вперед, выдержку из воспоминаний Буденного:
в июле 1918 года, — говорит Буденный, — тогда помощник командира красного кавалерийского полка, действовавшего против частей Донской армии, — несколько приехавших в его полк молодых большевиков-пропагандистов настойчиво требовали проведения, в создававшихся тогда регулярных частях Красной армии, выборов в солдатские комитеты по образцу существовавших в старой армии после мартовской революции. 
Вполне резонно Буденный отвечал им, что комитеты были в то время нужны для разложения старой армии, но совершенно излишни теперь, посколько Красную армию нужно всячески укреплять, а не разрушать. Старый вахмистр, ничего общего не имевший с профессионалами революции, верным солдатским чутьем угадал скрытую мысль авторов приказа № 1.
Комитеты, ротные, полковые, дивизионные, армейские и всякие другие, послужили орудием борьбы с командным составом, и главной их задачей стало преодоление того препятствия, которое мешало дальнейшему «углублению революции» в войсках. 
Препятствием этим и был командный авторитет офицеров, а краеугольным камнем, вокруг которого шла борьба, было сохранение в армии дисциплины, как основного фактора ее боеспособности. Круг ведения комитетов ограничивался первоначально вопросами хозяйственными и просветительными. Но с первых же дней своего существования, уступая давлению наиболее революционно настроенных своих членов и по инициативе проникших в их состав крайних социалистов и большевиков, комитеты повели борьбу за расширение своих прав, вмешиваясь в вопросы строевой и боевой службы, ослабляя и дискредитируя власть и авторитет командного состава. Понемногу установилось фактическое право комитетов смещать и выбирать начальников. Положение начальника, которому комитет «выражал недоверие», становилось совершенно невозможным, и ему оставалось только уйти из части. Особенно страшным было, конечно, стремление комитетов вторгаться в боевые распоряжения начальников, затрудняя, или делая совершенно невозможным, ведение боевых действий.

Между командным составом, стремившимся предотвратить окончательный развал армии, и крайними социалистическими партиями, представлявшими разрушающую силу революции, оказалось Временное правительство, состоявшее из типичных русских интеллигентов, людей может быть честных и идейных, но совершенно не понимавших ни жизни, ни быта армии и не знавших исторических законов ее существования, неспособных, к тому же, сопротивляться требованиям Совета. На словах, в речах своих министров и в своих воззваниях и призывах, правительство продолжало развивать мысль о необходимости продолжать войну до победы, но на деле, под непрекращающимся давлением Совета оно все время уступало солдатской массе, не желавшей больше воевать и неудержимо стремившейся к немедленному миру.

После ряда мер по «демократизации армии», как введение комитетов, упразднение дисциплинарной власти начальников, отмена смертной казни, уничтожение военно-полевых судов, назначение комиссаров при командующих армиями, главнокомандующих фронтами и Верховном Главнокомандующем, правительство прислало в Ставку проект приказа, получившего название «декларации прав солдата», разработанный совместно военной секцией Совета и правительственной комиссией. В предоставлении солдатам прав проектируемая декларация шла так далеко, что вызвала горячий протест Ставки и всех главнокомандующих, а военный министр Гучков, сам сторонник демократизации армии, отказался ее подписать и сложил с себя звание военного министра, «не желая разделять ответственности за тяжкий грех, творящийся в отношении родины».

Несмотря на протесты Ставки, Керенский, заменивший ушедшего в отставку Гучкова на посту военного министра, немедленно подписал и обнародовал декларацию «прав», сразу же воспринятую солдатами как отрицание каких-либо обязанностей. Среди прочих прав, дарованных декларацией, было и право принадлежать к любой политической организации и открыто высказывать свои политические убеждения, иначе говоря — вести пропаганду. Все печатные издания, газеты, прокламации, листовки, должны были допускаться в армию беспрепятственно, и двери казарм и входы в окопные землянки широко раскрылись перед большевистской и другой пораженческой литературой.

Опубликование декларации дало повод генералу Деникину, тогда главнокомандующему Западным фронтом, сказать в своем выступлении на совещании министров и главнокомандующих 29 июля в Ставке, что «когда говорят, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно, армию развалило военное законодатлеьство последних четырех месяцев, а большевики лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках армейского организма».

Со времени возвращения Ленина из эмиграции в Россию, 16 апреля 17-го года, активность партии большевиков, переименованной в «коммунистическую партию», чрезвычайно возросла, дойдя до открытого вооруженного выступления против Временного правительства в Петрограде 16-18 июля, легко, впрочем, подавленного Владимирским военным училищем и казаками. Главным своим лозунгом большевики избрали «долой войну, вся власть советам!», больше всяких других отвечавший настроениям солдатской массы, стихийно не желавшей больше воевать.
Ободренные декларацией прав, комитеты еще более энергично продолжали свою борьбу против командного состава армии. Пользуясь провозглашенным Советом лозунгом — «мир без аннексий и контрибуций!», большевики и другие пораженцы из состава комитетов, так же как их печатные органы, получившие широкий доступ в армию, подстрекали темные солдатские массы к неисполнению боевых приказов и к братанью с неприятелем.
Солдатам внушалась мысль, что командный состав является классовым врагом, преследующим во всех своих действиях лишь возврат к старому режиму и только свои личные интересы. Солдатам говорилось, что единственным препятствием на пути к немедленному миру являются только офицеры. Солдаты натравливались на офицеров, и во многих частях жизнь командного состава становилась совершенно невозможной. Офицеров оскорбляли на каждом шагу, часто по ним стреляли, их убивали, жгли в топках кораблей, топили в море. Отсюда и получил начало разрыв между офицером и солдатом, постепенно превратившийся в пропасть.

Решение Временного правительства продолжать войну до победного конца «при полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников» (декларация Вр. пр-ва 27 марта), ставило правительство и Верховное командование перед вопросом об исполнении взятых на себя Россией на союзной конференции в Петрограде в феврале 1917 г., еще до революции, обязательств перейти в наступление весной 1917 года. Верховный Главнокомандующий генерал Алексеев, его начальник штаба генерал Деникин и генерал Юзефович, генерал-квартирмейстер Ставки, совершенно единомышленно считали необходимым наступление, так как оставаясь пассивной и лишенной побудительных причин к боевой работе, армия несомненно и быстро догнила бы окончательно, а успешное наступление могло бы оздоровить войска и вернуть солдатам утраченное чувство патриотизма. Победа в войне давала мир внешний и некоторую возможность мира внутреннего.
Начало наступления, назначенное первоначально на май месяц, по разным причинам все откладывалось, и эту отсрочку Временное правительство использовало для большой агитационной работы в войсках. Начался «ораторский» период войны. По позициям и по тылам армий разъезжали посылаемые правительством ораторы и уговариватели, и полились речи, взывавшие к революционной сознательности и призывавшие солдат к исполнению их воинского долга. Ездил и уговаривал и сам военный министр Керенский, получивший от остряков титул «главноуговаривающего».
1 июля, после отличной артиллерийской подготовки перешли в наступление 7-я и 11-я армии Юго-Западного фронта. 
Первые два дня наступления в направлении на Львов проходили успешно, однако очень быстро наступательный порыв войск спал, и армии начали топтаться на месте; наступать дальше пехота явно не хотела. Были случаи, когда полки, подойдя вплотную к покинутым противником окопам, возвращались назад под предлогом, что наша артиллерия так разрушила эти окопы, что негде будет ночевать.
6 июля, нанося вспомогательный удар в направлении на Калуш, перешла в наступление 8-я армия генерала Корнилова. И здесь повторилась та же картина: сначала атака имела успех, оборона противника была прорвана, и наши войска продвинулись на 25- ЗОкилометров. Затем самый небольшой нажим неприятеля заставил всю 8-ю армию в полном беспорядке отхлынуть назад.
К 14-15 июля наступление замерло окончательно. Воевать солдаты больше не желали.

19 июля подтянутые германским командованием резервы нанесли сильный контрудар и, прорвав фронт 11-й армии, повернули на юг, выходя на тылы 7-й и 8-й армий. И армии Юго-Западного фронта панически бросились назад, бросая свою артиллерию и запруживая все дороги в тыл дезертирами. Путь их был обозначен пожарами, насилиями над мирными жителями, грабежами и убийствами.
21 июля главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал Гутор, впавший в состояние прострации, был смещен и на его место был назначен командующий 8-й армией генерал Корнилов.
Впечатление, произведенное этой катастрофой, получившей название «Тарнопольского разгрома», было настолько сильно, что вызвало резкую перемену в настроении войсковых комитетов. 22 июля комиссар и комитеты 11-й армии послали Временному правительству телеграмму:
«Большинство частей находятся в состоянии все возрастающего разложения. О власти и повиновении нет уже и речи, убеждения потеряли силу, на них отвечают угрозами, а иногда и стрельбой. На протяжении сотни верст тянутся в тыл вереницы беглецов с ружьями и без них. Положение требует самых серьезных мер. Сегодня главнокомандующим (уже генералом Корниловым. К. П.) отдан приказ стрелять по бегущим».

С своей стороны комиссары Савинков и Филоненко телеграфировали правительству:
«Выбора не дано: смертная казнь изменникам, смертная казнь тем, кто отказывается жертвовать жизнью за родину».

Новый главнокомандующий фронтом генерал Корнилов, суровый, решительный и независимый, не останавливающийся ни перед какими самостоятельными действиями, требуемыми обстановкой, и ни перед какой ответственностью, сразу же сформировал ударные батальоны из юнкеров и добровольцев-солдат для борьбы с дезертирством, грабежами и насилиями, приказав расстреливать дезертиров и грабителей, выставляя трупы расстрелянных с соответствующими надписями на дорогах и видных местах. Он запретил в районе фронта всякие митинги и приказал разгонять их, применяя оружие.
24 июля генерал Корнилов послал непосредственно Временному правительству, минуя Ставку (генерала Брусилова), телеграмму, требуя немедленного введения смертной казни: 
«Армия обезумевших темных людей, не ограждаемых властью от систематического разложения и развращения, бежит. На полях, которые нельзя даже назвать полями сражения, царят сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого начала своего существования... Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой гибели немногих изменников, предателей и трусов».

25 июля это требование генерала Корнилова было исполнено. 
Временное правительство восстановило применение на фронте смертной казни; упраздненное им же 12 марта, и введены были выборные военно- революционные суды, заменившие так же упраздненные военно- полевые.
Меры, самочинно принятые генералом Корниловым для прекращения анархии на фронте и в армейских тылах, его решительные действия и твердый язык, которым он в нарушение дисциплины стал говорить с правительством, чрезвычайно подняли его авторитет среди офицерства и в глазах несоциалистической части русского общества. Можно сказать, что день вступления генерала Корнилова в должность главнокомандующего Юго-Западным фронтом предрешил его дальнейшую судьбу. Для многих он стал подлинным народным героем и многие стали ждать от него спасения страны.
Последовавшее за этим назначением генерала Корнилова некоторое успокоение и упорядочение Юго-Западного фронта, вызванные смелой и решительной борьбой нового главнокомандующего с армейскими большевиками, выяснившаяся бесполезность оставления на посту Верховного Главнокомандующего генерала Брусилова и безнадежность замены его другим генералом, таким же оппортунистом, каким оказался генерал Брусилов, и в особенности настоятельные советы Савинкова, занявшего пост военного министра, побудили Керенского решиться на назначение генерала Корнилова Верховным Главнокомандующим.

Керенский, конечно, ясно отдавал себе отчет в неизбежности столкновения в будущем с человеком, всеми фибрами своей души отрицавшим его военную политику, но органически неспособный, — по словам Набокова, — действовать прямо и смело, он рассчитывал, использовав твердость и решительность нового Верховного в деле восстановления боеспособности армии, удалить генерала Корнилова точно так же, как были смещены два его предшественника, генералы Алексеев и, затем, Брусилов.
Получив телеграмму о своем новом назначении, генерал Корнилов послал правительству телеграмму с требованием немедленного принятия мер к распространению на всю территорию России юрисдикции военно- революционных судов, как в отношении тыловых войск, так и населения, с применением смертной казни за ряд тягчайших преступлений. Он требовал также принятия мер для восстановления дисциплинарной власти начальников и введения в узкие рамки деятельности войсковых комитетов с установлением их ответственности перед законом.
Телеграмму свою генерал Корнилов заканчивал заявлением, что если эти требования не будут приняты правительством, то должности Верховного Главнокомандующего он не примет.
От имени правительства комиссар Юго-Западного фронта Филоненко заверил генерала Корнилова, что требования его принимаются правительством, и 6 августа генерал Корнилов вступил в должность Верховного Главнокомандующего.

Время шло, но верный своей политике балансирования между двумя политическими лагерями — либеральным и социалистическим, — или, как он ее называл, «политике поддержания национального равновесия», Керенский опасался пойти на открытый разрыв с Советом, решительно возражавшим против принятия требований генерала Корнилова. Под предлогом изучения этих мер в военного министерстве, он оттягивал разрешение поднятых генералом Корниловым вопросов, внушая тем самым генералу Корнилову все большее недоверие и сомнение в желании исполнить данное через комиссара Филоненко обещание.
Особенно сильное впечатление произвел на генерала Корнилова инцидент, имевший место на совещании правительства в присутствии генерала Корнилова 16 августа. Когда генерал Корнилов в своем докладе коснулся вопроса о намеченной на Юго-Западном фронте операции, военный министр Савинков передал ему записку, предупреждая, что надо быть осторожным и всего не говорить, так как это сейчас же станет известным Совету, а оттуда и немцам.
Генерал Корнилов был поражен и возмущен тем, что в совете министров Российского государства Верховный Главнокомандующий не может без опасений касаться вопросов, о которых он считает необходимым поставить правительство в известность.
Опасения Савинкова были, очевидно, не напрасны: уже на следующий день после этого совещания в «Известиях Совета» были напечатаны выдержки из секретного доклада генерала Корнилова, сопровождаемые настойчивыми требованиями его удаления с поста Верховного Главнокомандующего.

По сведениям контрразведки Ставки в начале сентября готовилось в Петрограде новое вооруженное выступление большевиков с целью захвата власти («вся власть советам!» был лозунг, провозглашенный Лениным в его «апрельских тезисах»), но уже с учетом опыта неудачного первого их выступления в июле. В связи с обозначившейся в это же время угрозой немецкого наступления в направлении Риги, что уже представило бы непосредственную опасность для Петрограда, и, чтобы не быть застигнутым врасплох таким выступлением в момент серьезного кризиса на фронте, генерал Корнилов решил передвинуть ближе к Петрограду наиболее сохранивший воинский порядок 3-й конный корпус, стоявший в резерве Юго-Западного фронта, чтобы в случае необходимости направить его на усмирение Петроградского гарнизона.
24 августа, отдавая распоряжение об этой переброске своему начальнику штаба генералу Лукомскому, генерал Корнилов сказал, что в случае выступления большевиков нужно будет расправиться с немецкими ставленниками и шпионами во главе с Лениным, а Совет разогнать так, чтобы он никогда и нигде не собрался. Руководство этой операцией, — сказал генерал Корнилов, — он хочет поручить генералу Крымову, который не задумается, если это понадобится, перевешать весь состав Совета.
Генерал Корнилов добавил: 
«Против Временного правительства я не собираюсь выступать и надеюсь, что с ним удастся сговориться, и правительству, очищенному и укрепившемуся, я буду беспрекословно подчиняться».

Впоследствии генерал Корнилов разъяснил, что под этими словами он понимал, во-первых, исключение из состава правительства министров, предававших родину (инцидент на совещании 16 августа) и, во-вторых, такое переустройство правительства, которое обеспечило бы стране твердую и сильную власть.
2 сентября министр-председатель Керенский по докладу военного министра Савинкова согласился на объявление Петрограда на военном положении и на прибытие в Петроград конного корпуса для реального осуществления такого положения.
5 сентября Савинков в сопровождении начальника военного кабинета Керенского полковника Барановского приехал в Ставку для личных переговоров с генералом Корниловым. В присутствии генерала Лукомского Савинков сказал генералу Корнилову, что надо договориться, как обезвредить Совет, который противится принятию требований генерала Корнилова, и что в случае выступления большевиков его нужно будет подавить самым беспощадным образом, покончив одновременно и с Советом, если он поддержит большевиков. Ввиду того, что гарнизон Петрограда ненадежен, необходимо подвести к Петрограду надежные конные части и ко времени их подхода объявить столицу га военном положении. Савинков добавил, что все, что он говорит, полностью согласовано со взглядами министра-председателя Керенского.

Затем в кабинет генерала Корнилова были приглашены генерал Романовский (генерал-квартирмейстер Ставки) и полковник Барановский, и Савинков при них повторил все, что он говорил генералу Корнилову.
6 сентбря; довольный результатами своей поездки, Савинков уехал из Ставки. Уезжая, он задал генералу Корнилову вопрос:
«Каково Ваше отношение к Временному правительству?» Под впечатлением только что происходивших переговоров генерал, Корнилов имел все основания предполагать, что колебания Керенского кончились, и, что он решил окончательно порвать зависимость правительства от Совета. Поэтому он совершенно искренне ответил Савинкову:
«Передайте Александру Федоровичу, что я буду всемерно его поддерживать, ибо это нужно для блага отечества».

Из этой фразы можно было бы, казалось, заключить, что основной вопрос взаимопонимания и обоюдного доверия между двумя главными действующими лицами разыгрывавшейся в это время драмы должен был бы почитаться улаженным:
требования генерала Корнилова о создании сильной и независимой от Совета власти принимались Временным правительством, а болезненно тщеславный и подозрительный Керенский мог быть уверен в благожелательном отношении к нему генерала Корнилова. Но после отъезда Савинкова к генералу Корнилову явился бывший министр Временного правительства В. Львов, по отзыву своих товарищей по партии — человек неуравновешенный до ненормальности и большой путаник. Львов сказал генералу Корнилову, что приехал к нему по поручению Керенского (эту подробность Керенский, впоследствии обходил молчанием), для того чтобы узнать мнение генерала Корнилова о наиболее целесообразной форме создания твердой власти.
Керенский считает, — говорил Львов, что 
1) диктатором может стать он сам, Керенский, 
2) что диктаторской властью может быть облечено небольшое правительство из 3-4 лиц, в том числе и Верховный Главнокомандующий и 
3) что диктатором явится Верховный Главнокомандующий, при котором должно быть образовано небольшое правительство.

Неискушенный в политических интригах и комбинациях и, считая Львова порядочным человеком, генерал Корнилов даже не спросил, имеет ли посланец какое-либо письменное подтверждение своей миссии. Он просто ответил Львову, что предпочитает третий вариант, то есть — чтобы диктаторская власть была бы вручена ВРЕМЕННЫМ ПРАВИТЕЛЬСТВОМ Верховному Главнокомандующему с непременным участием в управлении страной в составе директории Керенского и Савинкова. При этом генерал Корнилов заверил Львова в том, что лично для себя он ничего не ищет, к власти не стремится и, если диктаторские полномочия будут вручены Керенскому, генералу Алексееву, генералу Каледину или кому-нибудь другому, он, генерал. Корнилов, готов немедленно подчиниться этому лицу.
Генерал Корнилов добавил также, что по сведениям Ставки на Керенского готовится в Петрограде покушение и потому он просит Керенского и Савинкова приехать для личных переговоров в Ставку, где он честным словом гарантирует им полную безопасность.

Вернувшись в Петроград 8 сентября, Львов поехал к Керенскому и, перепутав все, что он услышал в Ставке от генерала Корнилова и то, что ему говорили некоторые офицеры, сообщил Керенскому, что генерал Корнилов ТРЕБУЕТ немедленной передачи всей военной и гражданской власти в стране Верховному Главнокомандующему. Относительно же приглашения приехать в Ставку, он, Львов, будто бы убежден в том, что в Ставке Керенскому вынесен смертный приговор.
Эта убежденность Льрова повлияла, по-видимому, на дальнейшие шаги Керенского. Потеряв совершенно душевное равновесие, он сейчас же отправил в Могилев телеграмму: генералу Корнилову немедленно сдать должность Верховного Главнокомандующего генералу Лукомскому и прибыть в Петроград. Такую телеграмму, без номера и подписанную просто «Керенский», мог отправить только человек, настолько лишенный государственного понимания, что ему даже не пришла в голову мысль о долге Верховной власти проверять слухи, сплетки и сообщения нервно настроенных обывателей, прежде чем принимать решения такого большого государственного значения как отрешение Верховного Главнокомандующего от должности.

Но такое спешное отрешение генерала Корнилова было той платой, которой Керенский, решивший порвать с генералом Корниловым, покупал нужное ему содействие Совета в борьбе с генералом Корниловым. И он не ошибся: Совет сейчас же постановил оказать Керенскому самую энергичную поддержку., оказавшуюся решающей. 
Исполняя просьбу Керенского повлиять на солдат встать на защиту революции, бюро военной организации большевиков сразу же организовало во всех воинских частях Петроградского гарнизона митинги, на которых велась усиленная пропаганда против генерала Корнилова, и десятки агитаторов были направлены навстречу продвигавшимся к Петрограду эшелонам 3-го конного корпуса, чтобы уговорить казаков и горцев не исполнять приказаний своих офицеров и не вступать в борьбу с гарнизоном столицы.

В Ставке телеграмма Керенского произвела эффект разорвавшейся бомбы и вызвала у всех, даже у комиссара Ставки Филоненко, мысль, что телеграмма вообще подложная. Было и предположение, что Керенский находится в плену у Совета, если не в физическом смысле слова, то во всяком случае в моральном. Поэтому генерал Корнилов решил должности не сдавать, а генерал Лукомский телеграфировал министру-председателю свой отказ заместить генерала Корнилова хотя бы временно.

В течение следующего дня 9 сентября Савинков и ряд других лиц старались найти мирный выход из создавшегося положения. Но генерал Корнилов по-прежнему отказывался сдать должность, а Керенский, опасаясь двигающегося на Петроград 3-го конного корпуса, торопился приобрести еще более полное содействие Совета, которое могло быть достигнуто в своей полной мере скорейшим объявлением ген. Корнилов мятежником. Именно с этой целью еще в то время, когда шли переговоры Савинкова с генералом Корниловым, Керенский, потерявший, по словам историка Милюкова всякую способность спокойной оценки происходившего, опубликовал официальное сообщение, в котором говорилось, что генерал Корнилов прислал к нему Львова с требованием передачи Временным правительством всей полноты гражданской и военной власти ему, генералу Корнилову, с тем чтобы им, по его личному усмотрению, было составлено новое правительство. Усматривая в этом требовании посягательство на Верховную власть в государстве, Керенский вторично приказывал генералу Корнилову сдать должность генералу Клембовскому.

Сообщение это не только лживо излагало события, оно имело еще и другую определенную цель: среди крестьян и рабочих оно порождало недоверие к генералу Корнилову как к мнимому стороннику старого режима, а в солдатских массах, где самое имя генерала Корнилова стало символом восстановления дисциплины и продолжения войны, в то время как солдаты хотели немедленного мира, это сообщение раздувало огонь вражды к офицерству, ярким представителем которого являлся генерал Корнилов. Керенский знал, что генерал Корнилов не мог оставить без ответа это сообщение, написанное рукой, опытной в политических интригах, и на это он и расчитывал.
В ответной своей телеграмме генерал Корнилов, возмущенный возводимым на него ложным обвинением, заявлял, что сообщение министра-председателя является ложью и провокацией, что не он, генерал Корнилов, послал Львова к правительству, а сам Львов явился к нему в Ставку как посланец министра- председателя. 
Далее генерал Корнилов говорил:
«Вынужденный выступить открыто, я заявляю, что Временное правительство под давлением большевистской фракции Совета действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба, убивает армию и потрясает страну внутри. Тяжелое сознание неминуемой гибели страны повелевает мне призвать всех русских людей к спасению умирающей родины... Я заявляю, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России и я клянусь довести народ путем победы до Учредительного Собрания... Предать же Россию в руки ее исконного врага — германского племени — и сделать русский народ рабами немцев я не в силах и предпочитаю умереть на поле брани и чести, чтобы не видеть позора и срама русской земли...».

На следующий день 11 сентября было объявлено от имени генерала Корнилова «Обращение к народу»:

«Я, Верховный Главнокомандующий генерал Корнилов перед лицом всего народа объявляю, что долг солдата, самопожертвование гражданина свободной России и беззаветная любовь к родине заставили меня в эти грозные минуты бытия отечества не подчиниться приказанию Временного правительства и оставить за собой Верховное командование. Поддержанный в этом решении всеми главнокомандующими фронтов, я заявляю всему народу русскому, что предпочитаю смерть устранению от должности Верховного Главнокомандующего. Истинный сын народа русского погибает на своем посту и несет в жертву родине самое большое, что он имеет — свою жизнь.
В эти ужасающие минуты существования отечества, когда подступы к обеим столицам почти открыты для победного шествия торжествующего врага, Временное правительство, забывая вопрос независимого существования страны, кидает в народ призрачный страх контрреволюции... 

Забывая все обиды и оскорбления, я перед лицом всего народа обращаюсь к Временному правительству: приезжайте ко мне в Ставку, где свобода Ваша и безопасность обеспечены моим честным словом, и совместно со мной выработайте и образуйте такой состав правительства, который, обеспечивая победу, вел бы народ русский к великому будущему, достойному могучего свободного народа».

Тон заключительных слов этого обращения свидетельствовал о том, что генерал Корнилов был готов во имя интересов родины идти на уступки. Но со стороны Керенского делалось все, чтобы мирное разрешение конфликта стало невозможным. В тот же день, когда генерал Корнилов выпустил свое обращение к народу, Керенский опубликовал приказ войскам Петроградского гарнизона:
«Восставший на власть Временного правительства бывший Верховный Главнокомандующий генерал Корнилов теперь на деле показал свое вероломство. Он взял полки с фронта и отправил их против Петрограда... 
Товарищи, час испытания вашей верности свободе и революции наступил... Встретьте стойко и славно ваших товарищей, обманутых генералом Корниловым, пусть увидят они перед собой истинные революционные полки, решившие защищать правительство революции».

Это была уже прямая ложь: никаких полков с фронта генерал Корнилов не снимал, 3-й конный корпус стоял в резерве Юго-Западного фронта, и это было известно Временному правительству. Сам Керенский приказал военному министру Савинкову просить у генерала Корнилова конный корпус для реального осуещствления объявляемого в Петрограде военного положения и для защиты Временного правительства от посягательств на захват власти большевиками.
В тот же день 11 сентября, несколькими часами позже по всем железным дорогам фронта и тыла была разослана телеграмма Керенского: никаких распоряжений бывшего Верховного Главнокомандующего генерала Корнилова, ИЗМЕНИВШЕГО РОДИНЕ, не исполнять.

Насколько абсурдно было это обвинение генерала Корнилова в измене, что прекрасно понимал и сам Керенский, свидетельствует ответ Временного правительства на запрос генерала Лукомского на следующий день 12 сентября. Генерал Лукомский, начальник штаба Верховного Главнокомандующего, запрашивал из Ставки, чьи же распоряжения должны исполняться на фронте теперь, когда Верховный Главнокомандующий объявлен изменником. Ответ, переданный по радио «всем, всем, всем», гласил, что «все оперативные распоряжения генерала Корнилова, а также отдаваемые от его имени, обязательны для всех». Создавалось таким образом совершенно парадоксальное положение, когда за Верховным Главнокомандующим, отставленным от должности и преданным суду за мятеж, а затем объявленным изменником, оставлялось оперативное управление войсками...

Исполняя между тем распоряжение Керенского, всевозможные железнодорожные советы и комитеты задерживали под разными предлогами эшелоны 3-го конного корпуса на больших и маленьких станциях и разъездах, так что не только начальники дивизий, но и командиры полков не знали, где находятся их эскадроны и сотни. Отсутствие пищи и фуража для коней, неопределенность обстановки и задачи, так же как и агитация агентов Совета, присланных из Петрограда, дезориентировали людей, в частях корпуса началось брожение и колебания, аресты офицеров, и в фактическое командование частями вступили комитеты.

Когда к генералу Крымову явился посланный из Ставки полковник Лебедев с приказанием генерала Корнилова выгружать полки и, двинувшись походным порядком, занять Петроград, генерал Крымов приказал доложить генералу Корнилову, что он фактически лишен возможности исполнить это приказание.

Получив от Керенского приказание явиться к нему в Петроград, генерал Крымов подчинился и поехал. Такая уступчивость со стороны генерала Крымова, человека весьма упорного, может быть объяснена только тем, что к этому времени ему уже стало ясно, что выступление генерала Корнилова окончательно проиграно. 13 сентября утром, после бурного объяснения с Керенским, генерал Крымов застрелился.

Назначенному еще до самоубийства генерала Крымова командиром 3- го конного корпуса генералу Краснову не оставалось ничего другого как, исполняя распоряжение Керенского, как-то собрать разбросанные части корпуса, отвести их к Пскову и постараться восстановить в них порядок и тем спасти, арестованных солдатами и казаками, офицеров.
Уже к вечеру 11 сентября неудача выступления генерала Корнилова стала очевидной. Горячий патриотический призыв генерала Корнилова мог быть услышан только либеральной интеллигенцией и буржуазией, бессильными, и вообще, малоприспособленными к борьбе. Налицо было только их сочувствие. В распоряжении генерала Корнилова имелась одна лишь действительная сила, которой было рядовое офицерство, и в этой среде его призыв нашел громадный отзвук. Отзвук этот в связи с провокацией, жертвой которой стал генерал Корнилов, не только привлек к нему сердца патриотов офицеров, по и оттолкнул их навсегда от Керенского и от социалистов вообще. 
В примитивно политически мыслящем офицерстве глубоко закрепилось убеждение в том, что всякий социалист, крайний или умеренный, является потенциальным предателем, и, впоследствии, эта убежденность будет мешать вождям Белого движения использовать в работе на воссоздание России социалистов, даже вполне умеренных и патриотичных.
К сожалению, для того чтобы использовать офицерство как силу, на которую генерал Корнилов мог бы опереться не только морально, но и физически, нужна была большая и хорошо продуманная предварительная работа по ее подготовке и организации. Ничего в этом смысле сделано не было, да и сделать что-нибудь было очень трудно, так как солдаты жадными, подозрительными глазами следили за всякой офицерской организацией.

После своей телеграммы о смещении генерала Корнилова Керенский предложил пост Верховного Главнокомандующего генералу Алексееву, который был им же уволен с этого поста за якобы контрреволюционную речь на офицерском съезде в Ставке в мае месяце. Генерал Алексеев ответил категорическим отказом, заявив, что все дело нужно покончить выяснением недоразумений и оставлением генерала Корнилова в должности.

11 сентября состоялось назначение Временным правительством Верховным Главнокомандующим самого Керенского и был одновременно подписан указ о предании суду «за мятеж» генерала Корнилова, Лукомского, Романовского, Деникина и Маркова. Тогда же была назначена Чрезвычайная комиссия для расследования дела о бывшем Верховном Главнокомандующем генерале Корнилове и его соучастниках, «учинивших восстание».
Новый Верховный Главнокомандующий предложил генералу Алексееву занять должность его начальника штаба, и после тяжелой внутренней борьбы и больших нравственных мучений генерал Алексеев решил принять это назначение, надеясь, что своим влиянием он сможет облегчить судьбу участников Корниловского выступления, которым угрожала серьезная опасность быть захваченными карательными отрядами, формировавшимися из большевитствующих элементов для ареста генерала Корнилова.

Поставив себе задачей ликвидировать возможно безболезненнее выступления генерала Корнилова, генерал Алексеев должен был прежде всего уговорить генерала Корнилова сдать должность Верховного Главнокомандующего, а затем предоставить себя в распоряжение Следственной комиссии.
В течение двух часов 12 сентября происходил по прямому проводу разговор генерала Алексеева с генералом Корниловым, которого генерал Алексеев познакомил с безнадежным положением в 3-м конном корпусе, о чем в Ставке имели очень смутное представление. Перейдя к вопросу об управлении Действующей армией, генерал Алексеев сообщил, что в военное министерство поступают запросы от главнокомандующих фронтами, кому же тепеоь они должны подчиняться и чьи приказы исполнять, и закончил призывом к генералу Корнилову положить конец губительному отсутствию руководства Действующей армией (это и вызвало запрос генерала Лукомского, о чем было сказано выше, и парадоксальный ответ правительства).

Не получив от генерала Корнилова определенного ответа, генерал Алексеев все же выехал в Ставку и, остановившись в ночь на 14 сентября в Витебске, вызвал к аппарату генерала Лукомского и узнал от него, что для того, чтобы избежать столкновения между направляющимися на Могилев карательными отрядами и верными генералу Корнилову войсками, генерал Корнилов согласился сдать должность генералу Алексееву.
Прибыв в Ставку 14 сентября днем, генерал Алексеев принял Ставку в свое подчинение без всяких затруднений. Вечером того же дня генерал Корнилов и его сподвижники были по приказанию Керенского арестованы, а в ночь на 15 сентября прибыла в Ставку Следственная комиссия тотчас же приступившая к допросу арестованных генералов.
По свидетельству одного из арестованных, генерала Лукомского, наличие провокации со стороны Керенского, лежавшей в основе выступления ген. Корнилова, было настолько очевидно для членов комиссии, что после первых же допросов выяснилось, что все члены комиссии относятся к генералу Корнилову и его сподвижникам в высшей степени благожелательно и решили настаивать перед правительством на предании их всех нормальному гласному суду, а не суду военно- революционного трибунала, как того требовала революционная демократия.
По поводу обвинения генерала Корнилова в «мятеже» имеется очень интересное свидетельство, приведенное в книге «Корниловский ударный полк» полковником Левитовым, бывшим командиром 2-го Корниловского полка. 
Свидетельство это одного из членов Следственной комиссии военного следователя полковника Украинцева было напечатано в газете «Новое русское слово» от 13 августа 1956 г. в виде письма в редакцию. Полковник Украинцев писал, что, приехав в Ставку в Могилеве, комиссия допросила генерала Корнилова, который объяснил членам комиссии весь ход дела, начав с посещения Ставки В. Львовым, и о том, что 3-й конный корпус был двинут к Петрограду не для свержения Временного правительства, а по просьбе самого же Керенского, переданной генералу Корнилову Савинковым 5 сентября, для усмирения Петроградского гарнизона в случае его выступления на стороне большевиков во время готовившегося в столице восстания и попытки захвата власти большевиками; в подтверждение своих слов генерал Корнилов показал членам комиссии телеграфные ленты переговоров с Петроградом по этому вопросу.
Далее полковник Украинцев пишет, что представленные вещественные доказательства в виде этих телеграфных лент не оставляли никаких сомнений в том, что 3-й конный корпус двигался на Петроград с ведома и согласия, если не всего правительства, то во всяком случае главы такового, и тем самым рушились обвинения генерала Корнилова в желании и намерении свергнуть власть правительства при помощи вооруженной силы.
«А мы, комиссия, — продолжает полковник Украинцев, — оказались в самом нелепом положении и не знали, имеем ли мы право вынести постановление об аресте обвиняемых правительством генералов. В обсуждении этого вопроса члены комиссии доходили до того, что обсуждали серьезно не следует ли членам комиссии вернуться в Петроград и сложить свои полномочия. Если мы не сделали этого шага, то главным образом в сознании, что такой шаг был бы равносилен колоссальному политическому скандалу, который обязательно нарушил бы кое-как державшееся равновесие политических сил в стране, причем — в пользу большевиков».

Через несколько дней генерал Корнилов и ближайшие соучастники его выступления, в ожидании окончания расследования, были переведены в г. Быхов, в 50 клм. от Могилева. Туда же вскоре были привезены генерал Деникин, главнокомандующий Юго-Западным фронтом, со своим начальником штаба генералом Марковым, и другие старшие генералы Юго-Западного фронта, арестованные как соучастники выступления генерала Корнилова и содержавшиеся под арестом в Бердичеве.

Революционная демократия и Временное правительство, благодарное Петроградскому Совету за помощь в деле генерала Корнилова, отпраздновали свою победу, широко раскрыв двери тюрем и выпуская на волю большевиков, арестованных после июльского их выступления, давая им возможность гласно и открыто вести дальнейшую свою работу по уничтожению Российского государства. Через три дня после ареста генерала Корнилова, 17 сентября был выпущен на свободу Бронштейн- Троцкий, сразу же избранный председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

Авторитет советов, истинных победителей генерала Корнилова, чрезвычайно возрос среди народных масс во всей стране. Особенно сильно сказалось это в Петрограде, где из президиума Совета должны были уйти виднейшие представители других социалистических партий, как слишком умеренные, и руководящая роль перешла окончательно к большевикам.

«Понимал ли Керенский, что, объявляя себя противником генерала Корнилова, он выдает и себя и Россию Ленину? — задает вопрос историк Милюков, один из лидеров тогдашнего либерального лагеря и которого никак нельзя заподозрить в симпатиях к генералу Корнилову. 
— Понимал ли он, что данный момент — последний, когда схватка с большевиками могла быть выиграна для правительства?»
Ответом на эти вопросы может служить свидетельство Набокова, бывшего управляющего делами правительства (Временного). 

«За 4-5 дней до захвата власти большевиками (7-го ноября) — говорит Набоков, — я спросил Керенского, как он относится к возможности выступления большевиков.
«Я был бы готов отслужить молебен, чтобы такое выступление произошло, — отвечал Набокову Керенский. — Они будут раздавлены окончательно, у меня сил больше, чем для этого нужно».

Этот хвастливый ответ Керенского свидетельствует, во-первых, о том, что до самого конца существования Временного правительства его председатель не отдавал себе отчета в действительной обстановке и, во- вторых, ответ этот явно противоречит позднейшим заявлениям Керенского, сделанным им в печати уже в эмиграции, что захват власти большевиками стал возможен благодаря выступлению генерала Корнилова. Ведь по его же собственным словам он, Керенский, имел сил больше, чем было нужно, чтобы раздавить большевиков окончательно. Тем временем в Ставке положение генерала Алексеева, согласившегося как было сказано выше, принять должность начальника штаба Керенского, становилось совершенно невозможным.
«Я сознаю, — писал он одному из союзных военных агентов, — свое бессилие восстановить в армии хоть тень организации. Комиссары препятствуют исполнению моих приказов, а жалобы мои не доходят до Петрограда. Не взирая на все обещания Керенского, судьба Корнилова остается загадочной».

23 сентября, через десять дней после своего назначения, не в силах дольше терпеть такое положение, генерал Алексеев ушел с поста начальника штаба Верховного Главнокомандующего и был заменен генералом Духониным, храбрым солдатом и талантливым офицером Генерального штаба, добровольно принесшим себя в жертву, заведомо рискуя своим добрым именем, а впоследствии и жизнью, исключительно из желания спасти положение.

7 ноября в Петрограде произошел захват власти большевиками. Временное правительство было объявлено ими низложенным, а министр-председатель его и Верховный Главнокомандующий Керенский бежал, сначала в Псков, потом к генералу Краснову в Гатчину, а оттуда исчез неизвестно куда.
Образованный в Петрограде Совет народных комиссаров во главе с Лениным не сносился сначала с генералом Духониным и только недели через две приказал ему предложить командованию неприятельских армий остановить военные действия. Генерал Духонин ответил, что не может исполнять приказаний правительства, власти которого он не признает. 18 ноября декретом Совнаркома был назначен Верховным Главнокомандующим видный партиец большевик прапорщик Крыленко.

2 декабря в Быхов к генералу Корнилову явился из Ставки полковник Кусонский и доложил, что через четыре часа Крыленко с эшелонами большевистских отрядов приедет в Могилев, который будет сдан без сопротивления.
«Генерал Духонин приказал доложить Вам, — сказал Кусонский, — что всем заключенным (их оставалось в Быхове пять человек) необходимо сейчас же покинуть Быхов и направиться на Дон».
Генерал Корнилов решил идти с Текинским конным полком один, походным порядком, и предложил четырем генералам, Деникину, Лукомскому, Маркову и Романовскому, отправиться в путь самостоятельно. Генералы Деникин и Лукомский переоделись в штатское, генерал Марков надел солдатскую форму, а ген. Романовский превратился в прапорщика инженерных войск. 2 декабря все четверо покинули Быхов, и в тот же вечер выступили из Быхова и текинцы во главе с генералом Корниловым.

Генерал Духонин понимал, конечно, что, освобождая быховских узников, он подписывал себе смертный приговор, но тем не менее остался в Могилеве, не желая, чтобы гнев большевиков обрушился на головы его подчиненных. На их уговоры уехать он отвечал:
«Я имею тысячу возможностей скрыться, но я этого не сделаю. Я знаю, что Крыленко меня арестует, меня может быть расстреляют, но это смерть солдатская...».
3 декабря толпа озлобленных большевиков на глазах своего главковерха подняла генерала Духонина на штыки и растерзала его, а после этого жестоко надругалась над его останками, оставив его тело валяться на железнодорожных путях около вагона нового Верховного Главнокомандующего.

Генералу Корнилову предстояло сделать с Текинским полком в тяжелое время года переход почти в 1.500 верст, большевикам же удалось выследить путь движения полка. Около станции Унеча: Черниговской губернии, примерно в 200 верстах от Могилева к юго- востоку, при переходе через железную дорогу, текинцы попали под пулеметный огонь красного бронепоезда и понесли большие потери. На следующий день полк опять имел потери, наткнувшись на засаду, устроенную большевиками в лесу. После переправы через реку Сейм, в заболоченном, и еще плохо замерзшем районе, текинцы потеряли много лошадей. Полагая, что полку будет безопаснее идти дальше на юг без него, генерал Корнилов решил оставить текинцев и, переодевшись крестьянином, с подложным паспортом отправился в дальнейший путь на Дон одиночным порядком.

После трудного и опасного путешествия по железной дороге генерал Корнилов добрался 19 декабря до Новочеркасска, где уже находился генерал Алексеев.

Следовавшие самостоятельно генералы Деникин, Лукомский, Марков и Романовский прибыли в Новочеркасск в начале декабря, но по совету Донского Атамана генерала Каледина уехали на Кавказ и вернулись на Дон лишь по приезде туда генерала Корнилова. 

К. М. Перепеловский.
Comments